Современные вопросы к христианам

«Почему Церковь против абортов» и другие современные вопросы к христианам

Почему Церковь выступает против абортов?

Действительно, с самого своего основания Церковь рассматривает намеренное прерывание беременности как человекоубийство. Это подробно разъясняется в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви»:

«Псалмопевец описывает развитие плода в материнской утробе как творческий акт Бога: «Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей… Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои» (Пс. 138:13,15–16). О том же свидетельствует Иов в словах, обращенных к Богу: «Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом… Не Ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня, жизнь и милость даровал мне, и попечение Твое хранило дух мой… Ты вывел меня из чрева» (Иов 10:8–12,18). «Я образовал тебя во чреве… и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя» (Иер. 1:5–6), – сказал Господь пророку Иеремии. «Не убивай ребенка, причиняя выкидыш», – это повеление помещено среди важнейших заповедей Божиих в «Учении двенадцати апостолов», одном из древнейших памятников христианской письменности. «Женщина, учинившая выкидыш, есть убийца и даст ответ перед Богом. Ибо… зародыш во утробе есть живое существо, о коем печется Господь», – писал апологет II века Афинагор. «Тот, кто будет человеком, уже человек», – утверждал Тертуллиан на рубеже II и III веков. «Умышленно погубившая зачатый во утробе плод подлежит осуждению смертоубийства… Дающие врачевство для извержения зачатого в утробе суть убийцы, равно и приемлющие детоубийственные отравы», – сказано во 2-м и 8-м правилах святителя Василия Великого, включенных в Книгу правил Православной Церкви и подтвержденных 91 правилом VI Вселенского Собора. При этом святой Василий уточняет, что тяжесть вины не зависит от срока беременности: «У нас нет различения плода образовавшегося и еще необразованного». Святитель Иоанн Златоуст называл делающих аборт «худшими, нежели убийцы"».

Церковь подчеркивает, что любые грешники, в том числе и те, кто вовлечен в грех аборта (а это прежде сего мужчины, побуждающие и часто вынуждающие женщин к этому греху), могут раскаяться и получить прощение. Однако, пока они не раскаялись, на них тяготеет тяжкое преступление.

Церковь не только воспрещает аборты своим членам, она пытается сделать их труднодоступными – а в перспективе запретить – и для всех остальных! Разве неверующие обязаны следовать церковным установлениям?

Они не обязаны, и Церковь не пытается навязать свои внутренние правила неверующим – это было бы бессмысленно. Однако запрет на убийство невинного человека не является установлением только Церкви: это нравственное требование, очевидное для всех людей. Из того, что слово Божие содержит заповедь «не укради», не следует, что любая попытка воспретить кражи была бы попыткой навязать неверующим религиозную этику. Так и из того, что «не убий» – Божья заповедь, не следует, что запрет на убийство является чисто религиозным и неверующие не обязаны его соблюдать.

Против абортов могут выступать (и выступают) и нехристиане, и даже атеисты на основаниях, не имеющих отношения к Библии или Церкви. Они руководствуются не Писанием или Преданием, а очевидной логикой:

1. Дитя в утробе матери является живым существом, организмом, а не частью материнского организма – это биологический факт.

2. Дитя в утробе является человеческим существом, биологически несомненно принадлежащим к человеческому роду.

3. Дитя в утробе заведомо не является ни преступником, подлежащим смертной казни, ни вооруженным агрессором.

4. Недопустимо лишать жизни заведомо невинное человеческое существо.

5. Следовательно, аборт нравственно недопустим.

Возражения сторонников абортов сводятся либо к отрицанию пункта 2, то есть того факта, что в материнской утробе находится человеческое существо, либо к отрицанию пункта 4, то есть тезиса о недопустимости убивать невинных людей.

Пункт 2, как правило, отрицают не очень образованные люди, потому что они спорят с биологическим фактом. Более образованные чаще отрицают, что недопустимо убивать невинных. Например, в 2012 году в британском «Журнале медицинской этики» выступили со статьей двое философов, специализирующихся на этике, – Альберто Джубилини из Университета Милана и Франческа Минерва из Университета Мельбурна и Оксфордского университета. Краткое содержание своей статьи они сами излагают так:

«Аборты широко приняты по основаниям, не имеющим отношения к здоровью плода. Показав, что (1) ни плод, ни новорожденный не имеют того же морального статуса, что и подлинные личности; (2) тот факт, что оба являются потенциальными личностями, морально не значим; (3) в реальной жизни усыновление не всегда в интересах людей, – авторы утверждают, что практика, которую мы называем “послеродовым абортом” (умерщвление новорожденного), должна быть разрешена в тех же самых случаях, когда разрешены и аборты, включая и те случаи, когда новорожденный не является инвалидом».

Редактор «Журнала медицинской этики» профессор Джулиан Савулеску поддерживает эту линию рассуждения в своем блоге: «Не существует (в моральном отношении) разницы между плодом в утробе и новорожденным… Если допустим аборт, то должен быть допустим и инфантицид».

Профессор биоэтики Манчестерского университета Джон Харрис рассуждает: «[Традиционный подход таков:] мы можем прервать беременность при условии серьезных аномалий в развитии плода вплоть до последних сроков, но не можем убить новорожденного. Что же такого, по мнению людей, должно происходить в родовых путях, что убивать плод на входе в них нормально, а на выходе – нет?»

Тот же самый ход мысли когда-то использовали в своей аргументации противники абортов: что за радикальная метаморфоза должна происходить с плодом при его прохождении через родовые пути, если его уничтожение вне материнского организма мы называем убийством, а внутри – еще нет? Харрис и Савулеску полностью соглашаются с этой логикой, но вывод делают обратный: убивать можно не только зачатых, но и уже рожденных младенцев.

Либеральные мыслители – такие, например, как очень уважаемый среди «свободомыслящей интеллигенции» профессор Питер Сингер – пытаются провести границы между понятиями «человеческое существо» и «человеческая личность». Дитя в утробе, как и новорожденный младенец, является человеческим существом – они и не думают этого отрицать, – но ни тот, ни другой не являются личностями, так как оба «лишены таких определяющих черт личности, как рациональность, автономность и самосознание». Поэтому Питер Сингер считает допустимым убийство младенцев в возрасте до месяца. Правда, когда еще более «прогрессивный» мыслитель Джефри Рейман указал ему, что личность формируется несколько лет, Сингер признал, что «месяц» – это не обязательное ограничение.

Таким образом, образованные сторонники абортов не отрицают, что дитя в утробе – человеческое существо. Они отрицают, что всякое невинное человеческое существо имеет право на жизнь.

Церковь же просто утверждает самоочевидный нравственный принцип – нельзя лишать жизни невинное человеческое существо.

Разве женщина не вправе распоряжаться своим телом?

Разумеется, вправе. Но тело ребенка в ее утробе – это не ее тело, это уже тело другого человека, который имеет свои собственные права, и, прежде всего, право на жизнь.

А если продолжение беременности угрожает жизни матери?

Об этом хорошо сказано в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви»: «В случаях, когда существует прямая угроза жизни матери при продолжении беременности, особенно при наличии у нее других детей, в пастырской практике рекомендуется проявлять снисхождение. Женщина, прервавшая беременность в таких обстоятельствах, не отлучается от евхаристического общения с Церковью, но это общение обусловливается исполнением ею личного покаянного молитвенного правила, которое определяется священником, принимающим исповедь».

Возможна трагическая ситуация, когда ребенка не спасти и надо спасать хотя бы мать. Как возможны и другие ситуации, когда действия по спасению одних невинных жизней неизбежно погубят другие. Например, террористы захватили самолет с пассажирами и собираются таранить им здание. Сбить самолет значит погубить невинных пассажиров; не сбивать – значит погубить и пассажиров, и людей в здании.

Такие трагические ситуации не делают, однако, допустимым лишение жизни невинных людей просто потому, что нам так удобнее.

Как Церковь относится к практике эвтаназии?

Эвтаназия – это намеренное лишение человека жизни с его согласия. Первоначально предполагалось, что это исключительная мера, на которую идут в ситуации близкой и неизбежной смерти с целью положить конец невыносимым страданиям. Однако на деле это уже давно не так: в ряде стран эвтаназия применяется даже к физически здоровым людям, просто пребывающим в сильном унынии.

Эвтаназию следует отличать от прекращения медицинских мероприятий, направленных на искусственное продление жизни, ведь тогда смерть наступает от естественных причин. Такое прекращение Церковь считает, в принципе, допустимым. В «Основах социальной концепции» сказано: «Продление жизни искусственными средствами, при котором фактически действуют лишь отдельные органы, не может рассматриваться как обязательная и во всех случаях желательная задача медицины. Оттягивание смертного часа порой только продлевает мучения больного, лишая человека права на достойную, «непостыдную и мирную» кончину, которую православные христиане испрашивают у Господа за богослужением. Когда активная терапия становится невозможной, ее место должна занять паллиативная помощь (обезболивание, уход, социальная и психологическая поддержка), а также пастырское попечение. Всё это имеет целью обеспечить подлинно человеческое завершение жизни, согретое милосердием и любовью».

В то же время, «Церковь, оставаясь верной соблюдению заповеди Божией «не убивай» (Исх. 20:13), не может признать нравственно приемлемыми распространенные ныне в светском обществе попытки легализации так называемой эвтаназии, то есть намеренного умерщвления безнадежно больных (в том числе по их желанию)».

Обозначив, таким образом, церковную позицию, рассмотрим некоторые возражения против нее.

Правда ли, что Церковь выступает против эвтаназии, потому что считает страдания душеполезными? Но, если человек вообще неверующий, зачем ему мучиться?

Нет, Церковь выступает против эвтаназии не поэтому. Страдания не всегда полезны для спасения души; тут всё зависит от реакции человека, который может проявить терпение, смирение и надежду, а может, наоборот, озлобиться. Что в любом случае не душеполезно – это обрекать ближнего на страдания. Все доступные меры к облегчению страданий человека должны быть приняты.

Но умертвить – не значит облегчить страдания. Это значит умертвить.

Более того, существует ряд вполне «светских» доводов против эвтаназии. Об этом важно сказать, потому что нашим оппонентам часто кажется, что в споре об эвтаназии (и в других подобных спорах) происходит противостояние между «здравым смыслом и интересами живых людей», с одной стороны, – и «бессмысленными религиозными запретами» с другой. В реальности именно Церковь выступает на стороне живых людей и здравого смысла, и противостоит она определенной идеологии, к которой относится уже сложившийся термин «культура смерти».

Почему человек не может сам принять решение, когда ему умереть?

С чисто светской точки зрения – потому, что грань между «решением, которое человек принял сам», и «решением, до которого его довели», крайне нечеткая. Известно несколько случаев самоубийства раковых больных, которые по разным причинам не могли получить обезболивание. Было ли их решение вполне добровольным? Если бы кто-нибудь предложил законно их умертвить – вполне возможно, они подписали бы все требуемые бумаги; но было бы их согласие вполне добровольным?

Не только физическое, но и психологическое давление может сильно влиять на решение человека. Когда он полностью во власти других, этим другим нетрудно убедить его выразить согласие на эвтаназию.

Иногда «право на смерть» естественно переходит в «обязанность умереть». Например, автор нескольких работ по философии баронесса Уорнок считает, что люди, страдающие деменцией, «обязаны умереть», потому что «впустую истощают ресурсы своих семей и системы здравоохранения». Заметим: речь идет о деменции – заболевании, которое мучительными болями не сопровождается. Человек «должен умереть» не потому, что он сам страдает, а потому, что он отягощает других.

Легализация эвтаназии неизбежно создает определенное психологическое давление, которое подталкивает человека к тому, чтобы воспользоваться предлагаемым ему выходом, а апелляция к личной воле человека: он, мол, сам свободен решать – легко превращается в издевательство. Ведь человек «решает» в условиях, когда государство – а, возможно, и близкие – заинтересованы в его скорейшей смерти.

Почему вы считаете, что эвтаназия непременно приведет к злоупотреблениям?

Уже приводит. По ряду причин, некоторые из которых сразу бросаются в глаза.

• Заинтересованность государства (и, возможно, родственников) в избавлении от тягот и расходов, связанных с продолжением жизни больного (см. выше цитату из баронессы Уорнок).

• Склонность любой системы, в том числе и системы здравоохранения, избирать наименее затратные с точки зрения труда, финансов и других ресурсов варианты действий. Например, с введением эвтаназии легко решатся все проблемы с обезболиванием: ведь тому, кто невыносимо страдает, достаточно будет выписать одно направление на последнюю «процедуру». Эвтаназировать людей несравненно дешевле, чем искать способы их лечения или облегчения страданий.

• Введение эвтаназии разрушает общее представление о том, что человеческая жизнь стоит того, чтобы быть прожитой, и люди обязаны поддерживать друг в друге желание жить. Это приводит, например, к отказу спасать самоубийц, чему уже есть примеры, и к общему снижению заинтересованности общества в своих наиболее уязвимых членах.

• Другое следствие эвтаназии – быстрое размывание границ допустимого. Первоначально, напомним, эвтаназия вводилась как исключительная мера для умирающих, выздоровление которых невозможно и которые испытывают невыносимые страдания. В наше время эвтаназия практикуется уже и по отношению к людям, пришедшим в сильное уныние и нуждающимся в компетентной психиатрической, психологической и духовной помощи – а не в смерти.

• Невозможно провести четкую грань между предоставлением возможности/ предложением/ побуждением/ принуждением к эвтаназии, особенно учитывая, что тяжело больные люди крайне уязвимы, а эвтаназированные – мертвы и не могут предъявить никаких претензий.

Но что если больные люди действительно являются тяжким бременем для близких и общества в целом?

Возможность послужить людям, которые нуждаются в нашей помощи, является благословением. Всё, что мы делаем для них, мы делаем для Самого Господа (Мф. 25:40). Их пребывание среди нас побуждает нас отказаться от ложной системы ценностей и убеждений, основанной на стремлении к комфорту любой ценой, и принять другую систему ценностей, основанную на взаимной любви и заботе. Научиться ценить людей, а не вещи или удовольствия, значит открыться навстречу гораздо более достойной и счастливой жизни, и, что еще более важно, – вечному спасению.

Считает ли Церковь телесную близость грехом?

В контексте брака – нет. С точки зрения Писания и христианской традиции, телесная близость супругов – часть благого Божьего замысла. Библейская книга «Песнь песней» воспевает супружество в самых ярких выражениях, и, хотя мы вправе толковать ее аллегорически, такое толкование не устраняет и ее прямого смысла – ликующей и вполне телесной радости супругов друг о друге. Как сказано в книге Притч царя Соломона, «источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною: груди ее да упоявают тебя во всякое время, любовью ее услаждайся постоянно» (Притч. 5:18,19). Апостол Павел дает супругам ясный совет: «муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу. Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а [потом] опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1Кор. 7:3–5).

Церкви с самого начала пришлось столкнуться с лжеучениями, которые отвергали брак и телесную близость как что-то препятствующее спасению, и Церковь их отвергла.

В «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» говорится: «Высоко оценивая подвиг добровольного целомудренного безбрачия, принимаемого ради Христа и Евангелия, и признавая особую роль монашества в своей истории и современной жизни, Церковь никогда не относилась к браку пренебрежительно и осуждала тех, кто из ложно понятого стремления к чистоте уничижал брачные отношения.

Апостол Павел, лично для себя избравший девство и призывавший подражать ему в этом (1Кор. 7:8), тем не менее осуждает «лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак» (1Тим. 4:2,3). 51-е Апостольское правило гласит: «Если кто… удаляется от брака… не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв… что Бог, созидая человека, мужа и жену сотворил их, и таким образом, хуля, клевещет на создание, – или да исправится, или да будет извержен из священного чина и отвержен от Церкви». Его развивают 1-е, 9-е и 10-е правила Гангрского собора: «Если кто порицает брак и гнушается женою верною и благочестивою, с мужем своим совокупляющеюся, или порицает оную, как не могущую войти в Царствие [Божие], да будет под клятвою. Если кто девствует или воздерживается, удаляясь от брака, как гнушающийся им, а не ради самой красоты и святыни девства, да будет под клятвою. Если кто из девствующих ради Господа будет превозноситься над сочетавшимися браком, да будет под клятвою». Священный Синод Русской Православной Церкви в определении от 28 декабря 1998 года, ссылаясь на эти правила, указал на «недопустимость негативного или высокомерного отношения к браку"».

Что поменяется, если люди распишутся в загсе или даже обвенчаются в Церкви? Разве без этого они не могут любить друг друга?

Если они любят друг друга – что мешает им открыто признать перед всеми, что они являются супругами? К сожалению, никак не зарегистрированное сожительство – это ситуация, когда на теоретически влюбленную пару всё время дует из двери, которую он (намного реже – она) оставил открытой, чтобы в любой момент уйти.

Любовь – это готовность посвятить свою жизнь другому человеку. Хранить верность, разделять трудности, ухаживать во время болезни, никогда не бросать. Если любовь не приводит даже к готовности открыто признать женщину своей супругой – то, увы, на любовь это пока не тянет.

Вообще, грех в христианском контексте – это не наличие, а отсутствие чего-то. Блуд – это не наличие телесной близости, это отсутствие любви и верности.

Почему Церковь так негативно относится к связям вне брака?

По достаточно очевидной причине. Внебрачная связь – это клятвопреступление, и это тяжкий грех против милосердия, потому что причиняет страдания обманутой стороне. Еще ветхозаветный пророк Малахия говорит, обличая народ: «И вот еще что вы делаете: вы заставляете обливать слезами жертвенник Господа с рыданием и воплем, так что Он уже не призирает более на приношение и не принимает умилостивительной жертвы из рук ваших. Вы скажете: «за что?» За то, что Господь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она подруга твоя и законная жена твоя» (Мал. 2:13,14).

Но что делать, если любовь прошла?

Слово «любовь» в мирском и в христианском понимании означает разные вещи. В мирском контексте любовь – это мое переживание, которое вызывает во мне другой человек. Такая любовь эгоцентрична – она обращена на себя, другой человек является не более чем средством доставления мне определенных переживаний. Когда этот человек их больше не доставляет, это называется «любовь прошла», можно отправляться на поиски кого-то нового, кто освежит мои ощущения.

Что будет с оставленным позади – уже не интересно.

В христианском контексте любовь – это выход за пределы эгоцентризма. Это обращение к ближнему, признание его реальности. Если использовать формулировку Иммануила Канта, ближний никогда не должен являться для меня средством (в данном случае – средством доставления мне переживаний) – а только целью. Любовь – это решение заботиться о благе другого человека независимо от своих переживаний по этому поводу.

Мы, люди, так устроены, что наши эмоции следуют за волей: мы начинаем ненавидеть людей, с которыми поступаем несправедливо. Когда мы грешим против кого-то, нам надо быть уверенным, что это плохой человек, заслуживающий такого обращения. Это порождает нисходящую спираль: чем хуже мы обращаемся с человеком, тем бо́льшую неприязнь испытываем и в результате обращаемся с ним еще хуже.

К счастью, верно и обратное: когда мы прилагаем усилия к тому, чтобы поступать с человеком по любви, наше сердце смягчается, и нам становится легче делать ему добро. Мы начинаем чувствовать любовь, когда мы упорно поступаем по любви.

Почему Церковь не признает женского равноправия? Почему, например, женщина не может быть священником, а в семье от жены требуется подчиняться мужу?

Церковь признает женское равноправие там, где само понятие равноправия имеет смысл, – в государстве. В нашем падшем мире люди склонны поступать друг с другом несправедливо, и это делает необходимым право – систему формальных правил, которые должны как-то обуздывать человеческое зло.

В конкурентной среде, где каждый сражается за свои интересы, требование равноправия стоит очень остро. В крупной корпорации существует конкуренция за более престижные и доходные должности, и понятно, что разные группы граждан (в том числе, разумеется, женщины) могут требовать, чтобы эта конкуренция носила по возможности честный характер. Люди пришли в корпорацию, чтобы выиграть что-то для себя и для своей семьи, и требуют честной игры.

Государство призвано регулировать уровень конкуренции за доступ к различным благам – престижной и высокооплачиваемой работе, образованию, власти и другим ресурсам – так, чтобы люди не притесняли друг друга или, по крайней мере, делали это как можно меньше.

Церковь, напротив, есть добровольное сообщество людей, посвятивших себя служению Богу. Люди приходят в Церковь не ради своих интересов, и призваны не к конкуренции, а к совсем противоположному поведению, о котором говорит Спаситель.

«Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мк. 10:42–45).

Служение священника (как и епископа) не является местом в корпорации. Его миссия – подражать Спасителю в добровольной самоотдаче ради спасения других. Добиваться священства, как добиваются места в корпорации, значит совершенно не понимать его смысла. Мы все, мужчины и женщины, священники и миряне, призваны служить Богу каждый на своем месте, ища воли Божией, а не своей.

Семья также отличается от государства. В семье – во всяком случае, в здоровой семье, какой и должна быть семья христианская, – нет отношений конкуренции. Там есть отношения любви и взаимного служения. Муж призван являть жертвенную, христоподобную любовь жене и детям, жена – отвечать доверием и послушанием.

Трагедия падшего мира в том, что любая иерархия превращается в средство эксплуатации, и люди, по совершенно понятным причинам, относятся к ней с глубоким недоверием.

Но Церковь – это присутствие другого мира, и в ней мы по крайней мере стремимся выстраивать отношения принципиально по-другому.

Почему Церковь против равноправия сексуальных меньшинств?

Прежде всего, мы должны избежать путаницы. Равноправие людей не означает (и не может означать) равноправия образов жизни. Достоинство и ценность человеческой личности – одно понятие, достоинство и ценность того или иного поведения – совсем другое. Каждый человек, независимо от его образа жизни, достоин признания в качестве уникальной, драгоценной в глазах Бога личности. Из этого никак не следует, что всякий образ поведения достоин признания и поощрения.

Алкоголик и человек, свободный от пристрастия к алкоголю; человек, страдающий манией азартной игры, и тот, кого рулетка не интересует; отец семейства и гомосексуалист, – все они как люди и граждане обладают равными правами.

Но из их равноправия как человеческих личностей не следует, что и образ их жизни равнодостоин.

Когда мы говорим о «сексуальных меньшинствах», мы говорим о людях, ведущих определенный образ жизни. Не одобрять такой образ жизни, выступать против его насаждения – не значит как-либо покушаться на права этих людей. Когда государство, например, сдерживает рекламу спиртного и ограничивает его продажу, оно не нарушает этим прав людей, приверженных выпивке.

Гомосексуальный образ жизни, как это достоверно установлено, чрезвычайно разрушителен для здоровья – в частности, он в десятки раз повышает риск заболевания СПИДом и другими болезнями, передающимися половым путем. Насаждать этот образ жизни – значит причинять людям и обществу в целом очевидный вред.

Разве гей не может быть христианином?

Проблема в том, что сам термин «гей» является запутывающим. Он может означать по крайне мере три разные вещи.

1) Так могут называть человека, испытывающего влечение к лицам своего пола. Мы все можем испытывать те или иные влечения, которым не стоит следовать, – в христианском контексте это называется искушением. И положение такого человека не уникально – христианин с естественным влечением к противоположному полу тоже часто оказывается перед необходимостью противиться своим импульсам. Гетеросексуальный блуд ничем не лучше гомосексуального, а искушение может быть ничуть не слабее. Но искушение – это еще не грех. Пока человек, доверяясь Богу и желая повиноваться Его заповедям, не следует постигающим его искушениям, на нем нет греха и он пребывает в мире с Богом и Церковью.

2) Также этот термин может означать человека, вступающего в связи с лицами своего пола. В этом случае Церковь призывает его (как и человека, который живет в гетеросексуальном блуде) немедленно оставить этот образ жизни и, с помощью Божией, начать новую жизнь. «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? – предупреждает святой апостол Павел. – Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют. И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего» (1Кор. 6:9–11).

3) Иногда это слово обозначает человека, приверженного идеологии, в рамках которой однополые сексуальные контакты рассматриваются как что-то принципиально одобряемое и похвальное, а традиционная этика в области пола принципиально отвергается. До тех пор, пока человек привержен такой системе воззрений, он не может быть христианином – в силу принципиального отвержения им Божиих заповедей.

Почему Церковь негативно относится к операциям по перемене пола?

Действительно, Церковь относится к таким операциям негативно. Как говорится в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», «смена пола» посредством гормонального воздействия и проведения хирургической операции во многих случаях приводит не к разрешению психологических проблем, а к их усугублению, порождая глубокий внутренний кризис. Церковь не может одобрить такого рода «бунт против Творца» и признать действительной искусственно измененную половую принадлежность».

Такие операции являются проявлением гендерной дисфории – психического расстройства, при котором человек относит себя к противоположному полу и тяжело переносит несоответствие реального положения вещей желаемому. Такое расстройство может иметь разную степень тяжести, нередко оно проявляется у детей и проходит к подростковому возрасту.

В наши дни существует мощная идеология, которая считает важным, среди прочего, поощрять подобные отклонения. Например, детям, которые проявляют признаки гендерной дисфории, вводят специальные медикаменты, затрудняющие нормальный процесс полового созревания, чтобы при наступлении совершеннолетия подвергнуть их необратимой операции.

Учитывая, что в большинстве случаев детская гендерная дисфория проходит, людям наносится таким образом несомненный и тяжкий вред.

Зачем Церковь сливается с государством?

Это всё равно что спрашивать, «перестали ли вы пить коньяк по утрам». Никакого слияния Церкви с государством в действительности не происходит.

Присутствие Церкви в общественной и государственной жизни в России значительно скромнее, чем в жизни других христианских стран, и нам стоит поставить вопрос: какую из реально существующих стран мира нам хотели бы предложить в качестве образца правильного устроения взаимоотношений Церкви с государством? Если у нас Церковь с государством «сливается» – покажите, где она отделена?

Активное сотрудничество Церкви и государства, государственное финансирование религиозных учреждений, выполняющих важную социальную работу (например, школ или госпиталей), присутствие капелланов в армии, наличие в школах религиозного образования, а в вузах – кафедр теологии, открытое выражение своей религиозности политиками и апелляция к христианским ценностям в общественной деятельности – это постоянный элемент общественно-политического ландшафта в развитых странах, в том числе в тех, которые подчеркивают отделение Церкви от государства, как, например, США и Франция.

Сотрудничество государства с религиозными общинами – мировая практика, продиктованная соображениями общего блага.

Россия на общем фоне не только не клерикальная, но, наоборот, исключительно секуляризированная страна.

Почему Церковь не выступает против коррупции?

Церковь выступает против греха, и этого в частности. Но важно понимать, что у Церкви особенный взгляд на взаимодействие общества и человека. Мы верим в то, что каждый человек лично, индивидуально бессмертен – и может лично войти в вечную радость либо в вечную муку, в зависимости от того выбора, который он совершает на земле. Все страны и империи, культуры и цивилизации останутся далеко в прошлом, а мы будем живы.

Поэтому Евангелие видит нашу главную проблему совершенно иначе, чем ее склонны видеть мы сами. Мы видим наше главное несчастье в других людях или в обстоятельствах. Точно так же во времена Господа Иисуса люди хотели, чтобы Мессия спас их от римских оккупантов, от бедности, от болезней. Они отвергли Его, когда оказалось, что Его цель – в чем-то другом.

Христос пришел, чтобы «Спасти людей Своих от грехов их» (Мф. 1:21). Не от грехов их соседей, или родственников, или сослуживцев, или начальников – но от их собственных грехов.

Цель, с которой Господь создал Церковь, – это вечное спасение людей. Моему и вашему вечному спасению угрожают не грехи других людей, но только мои и только ваши личные грехи.

Тут можно использовать аналогию с больницей, которая вообще часто возникает в церковном предании. Вы не приходите к врачу жаловаться на симптомы, беспокоящие соседа. Если вы это сделаете, врач скажет вам очевидную вещь: сосед сам должен прийти со своими симптомами, а раз не приходит, помочь ему нельзя. Если вы сообщите врачу, что вокруг вас много людей, страдающих язвой желудка, и что это большая общественная проблема, он, вероятно, с вами согласится – но помочь сможет только тем язвенникам, которые придут к нему за помощью и примут назначенное лечение.

Насильственным пресечением зла и греха занимается государство и его правоохранительные органы. Миссия Церкви другая, Церковь не является ни полицией, ни судом, ни следствием. Она помогает обрести мир с Богом и прощение грехов тем, кто такого прощения ищет, и направляет по пути спасения тех, кто хочет таким путем идти.

Мы приходим в Церковь, когда мы хотим исправиться, а не когда хотим исправить наших соседей.

Почему Церковь не поддерживает наше справедливое дело и не выступает против наших гнусных врагов?

Потому что политические конфликты – это не конфликты ангелов и бесов; это конфликты, на обеих сторонах которых стоят грешные люди, нуждающиеся в спасении. Церковь ни в ком не видит врагов, в каждом человеке она видит драгоценное Божие создание, ради которого Христос умер на Кресте. Ее цель – не нанести поражение тем или иным людям, но спасти их для вечности. И вы, и ваши политические противники для Церкви – чада, спасения которых она ищет.

Политическая активность часто становится для человека суррогатом религии, чем-то, в чем он ищет смысла жизни, оправдания, достоинства, надежды, единства с ближними, всего того, что Церковь предлагает искать во Христе. Яростная политическая нетерпимость – симптом того, что человек сотворил себе из политики религию, говоря библейским языком, впал в идолопоклонство. Он требует, чтобы всё, и в том числе вера, было подчинено его политическим предпочтениям, и, конечно, соглашаться на это принципиально невозможно.

Есть и другая причина политической нейтральности Церкви: политические страсти связаны с временным, и они проходят. Люди, которые сегодня гневно требуют от нас поддержать их превосходнейшего лидера и заклеймить позором его подлых врагов, через короткое время могут разочароваться и требовать – столь же гневно – осудить уже их вчерашнего кумира.

Так значит, Церковь требует общественной пассивности?

Нет, никоим образом. Напротив, христианин должен быть активным и ответственным гражданином общества, в котором он живет. Но эта активность, как и всё прочее в жизни христианина, должна исходить из той перспективы, которую задает христианская вера. Любое добро, которое мы можем сотворить в мире, – это добро, которое Бог может сотворить через нас, и это добро совершается в той мере, в которой мы послушны Богу и ищем Его воли. Христианин призван обрести свое призвание – растить хлеб, или учить детей, или лечить больных, или (это тоже возможно) представлять интересы сограждан, будучи политиком. И он должен исполнять свои обязанности на своем месте как можно лучше, как готовящийся дать отчет Богу (ср.: Евр. 13:17).

Могут ли христиане расходиться в политических взглядах?

Могут. Ни одно политическое устройство не является предпочтительным с точки зрения Божественного Откровения – особенно учитывая, что Церковь несет свое служение в разные эпохи и в разных странах. Христиане могут иметь разные представления о желаемой системе правления и тем более разные представления о том, как следует действовать в той или иной конкретной политической ситуации. Люди имеют разный жизненный опыт, читают разные книги, имеют разный круг общения, поэтому разногласия между ними неизбежны, и было бы ошибкой видеть в этих разногласиях противостояние добра и зла.

Порядочные и искренне благонамеренные люди могут иметь разные взгляды на пути достижения общего блага, и считать политические разногласия разногласиями нравственными было бы неверно.

Поэтому Церковь принимает в свои члены людей самых разных политических предпочтений. Она не может и не должна поддерживать ничью политическую программу, какими бы верными и справедливыми ни казались ее тезисы. Церковь тем более не может выступать с нападками на чьих-то политических врагов.

Оговоримся: существуют политические идеологии, в принципе несовместимые с правой верой – например, выступающие против всякого богопочитания, или отрицающие единство человеческого рода, или поддерживающие умерщвление детей во чреве, или включающие в свою программу другие пункты, несовместимые с христианской верой и нравственностью.

В этом случае возникают уже не политические разногласия (о путях достижения общего блага), а нравственные и мировоззренческие. Христианин по очевидным причинам не может поддерживать ни воинствующий атеизм, ни расизм, ни политику, направленную на продвижение абортов или разрушение семьи.

Религия угрожает общественной свободе, пытаясь принудить всех мыслить одинаково.

В каких-то случаях это может быть и так. Случалось, что людей принуждали – и в некоторых странах принуждают до сих пор – к исповеданию, хотя бы внешнему, государственной религии. «Чья власть, того и вера» – это хорошо известное явление в истории, а где-нибудь в Саудовской Аравии это так до сих пор.

Но, как показывает опыт ХХ века, вера, к которой людей принуждают, может быть совершенно внерелигизной, как воинствующий национализм, или прямо и решительно антирелигиозной, как советский (или китайский, или кампучийский) коммунизм.

Власти могут использовать для контроля над населением как религиозные, так и атеистические лозунги, причем, как показывает опыт, атеистические гораздо эффективнее. Атеизм может быть средством принуждения, как и религия. Из опыта ХХ века мы знаем, что, сражаясь с христианством как с ужасной угрозой для человеческой свободы, люди могут проглядеть значительно более реальные и страшные угрозы.

Нам, жителям России и, шире, Европы, едва ли имеет смысл опасаться наступления христианской диктатуры: последняя по времени и наибольшая по суровости диктатура была как раз атеистической.

Иногда кажется, что православные хотят устроить в России «православный Иран»

Во-первых, не хотят, во-вторых, и не могли бы, даже если бы такая странная идея пришла им в голову. Иран опирается на свою собственную религиозную традицию, в которой религиозная жизнь в принципе неотделима от государственной и любое законотворчество возможно только в рамках Шариата. Ничего аналогичного Шариату в православии нет. Иран – это страна, в которой преобладает религиозное население, чего в России нет и близко. России как стране могут угрожать сокращение численности населения, алкоголизм, преступность – множество серьезнейших проблем, которые, в отличие от угрозы религиозной диктатуры, вполне реальны.

Мне не нравится, что религия вся сплошь состоит из запретов и ограничений!

Тут стоит отметить несколько вещей.

Во-первых, отсутствие ограничений – это очень часто знак провала, утраты надежды, а вовсе не что-то хорошее.

В детстве я, как огромное число моих сверстников, мечтал быть космонавтом. Уже тогда я понимал, что человек, которого взяли в космонавты, должен подчинить свою жизнь суровой дисциплине. Он должен напряженно тренироваться, учиться, во многом себе отказывать, вести чрезвычайно здоровый образ жизни – зато как ему повезло: он один из немногих землян, который попадет в космос!

Но вот, представьте, однажды вам говорят, что в космонавты вы не годитесь и ни в какой космос точно не полетите. С этого момента никакие ограничения на вас больше не распространяются. Но не потому, что вы что-то приобрели – а потому, что вы что-то потеряли. Перспективу полета в космос.

Если у вас есть еще более важная и ценная перспектива – перспектива жизни вечной и блаженной, и вы принимаете ее всерьез, ради нее стоит пойти на некоторые ограничения.

Во-вторых, любому честному человеку много чего нельзя. Любая этическая система, религиозная или нет, налагает на человека ограничения. Даже большинство далеких от религии людей согласятся, что воровать или изменять жене нельзя, порядочные люди так не поступают. Другое дело, что человек вправе поставить вопрос об обоснованности тех или иных запретов: почему нельзя, в чем этот запрет укоренен и как соответствует моей картине мира, ради чего я намерен его соблюдать.

Вера дает нам мировоззрение, в котором наша нравственная интуиция находит себе опору.

В-третьих, никаких добрых и здоровых радостей христианство не запрещает, оно просто исцеляет наш тягу к недоброму и нездоровому.

Стать членом Церкви значит передоверить другим людям решать за тебя, что хорошо и что плохо!

Когда мы учимся этике – любой, хотя бы и совершенно светской, – мы неизбежно учимся ей у других людей. Мы не первые люди в мире, которые задались вопросами о добре и зле, и было бы просто странно игнорировать чужой опыт. Но это обучение не предполагает, что мы просто копируем других людей; это было бы и невозможно, ведь мы и они находимся в разных ситуациях. Мы осваиваем определенную картину мира, определенную систему ценностей и учимся прилагать ее к конкретным ситуациям. Даже сам тезис, что свобода – это хорошо, а рабство – плохо, мы восприняли от других людей. Любое мировоззрение, любая этическая система восприняты нами от кого-то, и нам стоит задаваться не вопросом «не от других ли людей мы научились этим принципам?» (ответ в любом случае будет положительный), а – «правы ли эти люди? На чем основаны их суждения?».

Но ведь верующий обязан поступить так, как ему скажет священник! А если это окажется против его совести?

Вовсе не обязан. Священник не обладает непогрешимостью. Более того, разные священники могут расходиться во мнениях по недогматическим вопросам. Так что, если мирянин в чем-то не согласен со священником, это нормально. И, конечно, ни в коем случае нельзя поступать против совести, желая угодить священнику или кому бы то ни было еще.

Тем не менее, нам стоит внимательно прислушиваться к священникам, и именно ради того, чтобы не погрешать против совести. Совесть – это как музыкальный слух: если он у вас есть, это еще не значит, что вам не нужны учителя музыки. Когда мы хотим чему-то научиться – музыке, науке, иностранному языку, – мы ищем учителей, которые владеют предметом. Когда мы хотим научиться поступать правильно, мы, естественно, обращаемся к опыту других людей. Конечно, надо избегать плохих учителей, которые могут быть где угодно, в том числе и среди священников. Но если вы хотите научиться, без учителей вообще обойтись не получится.

Есть известная цитата физика Стивена Вайнберга: «Религия оскорбляет достоинство человека. Есть она или нет, добрые люди будут творить добро, а дурные – зло. А вот чтобы заставить доброго человека совершить зло – тут без религии не обойтись». Разве это не так?

Сама постановка вопроса исходит из ряда предпосылок, которые истинны только в том случае, если Бог существует. Вайнберг исходит из того, что существует человеческое достоинство. Что оскорблять его неправильно. Что люди могут быть добрыми или злыми. Что правильно быть добрым, а не злым. Все эти положения просто бессмысленны в атеистической картине мира. Они не соответствуют никакой физически постигаемой реальности.

Вспомним еще раз определение из школьного учебника физики: реальность – это то, что существует независимо от нас и наших представлений. Например, в реальности не существует огнедышащих драконов, и человек, рассуждающий о том, что «христианская вера оскорбляет огнедышащих драконов», неизбежно заблуждается.

Мир без Бога – это мир, в котором в принципе не существует никаких объективных ценностей или обязательств. Это очень хорошо сформулировал известный атеистический публицист Ричард Докинз: «во вселенной нет ни добра, ни зла, ни цели, ни замысла, ничего, кроме слепого и безжалостного безразличия».

В таком мире люди являются результатом очень длительного и полностью бессмысленного процесса, который не имел целью привести их в бытие (у него вообще не было никаких целей). В таком мире не существует никакого замысла о нас, которому мы могли бы соответствовать или нет.

Любые суждения о ценностях или обязательствах в этом мире – не более чем декларация личных предпочтений говорящего. Они не соответствуют никакой реальности за пределами его головы.

Конечно, суждения одного человека могут разделять и другие люди, но это еще не делает эти суждения чем-то относящимся к реальности. Точно так же, как вера многих людей в Зевса и Афродиту не сделала этих богов реально существующими.

Говорить, что «религия оскорбляет человеческое достоинство» или «склоняет людей ко злу» в мире, где ни добра, ни зла, ни ценности, ни достоинства просто не существует в реальности, – это полная бессмыслица.

Вайнберг делает то, что довольно часто делают все атеисты, – он атакует религию исходя из предпосылок, которые возможны только в религиозном мире, то есть в мире, созданном Богом, наделяющим людей достоинством и налагающим на них моральные обязательства.

И в этом мире (в котором мы на самом деле и живем) высказывание Вайнберга неверно по существу. Наиболее масштабные проявления зла в человеческой истории были порождены либо чисто светскими (как национал-социализм и другие формы национализма), либо прямо атеистическими идеологиями.

Почему это в мире без Бога люди не могут обладать ценностью? Я вполне могу ценить своих друзей и родных, и для этого мне совсем не нужно верить в Бога…

Конечно, вы можете ценить других людей. Но в мире без Бога это только ваша частная иллюзия. В реальности, за пределами вашей головы, никто не обладает ценностью.

Представьте себе фетишиста, который чрезвычайно привязан к старому носку. Он высоко его ценит и будет тяжко страдать, если носок у него отнимут. Субъективно – в его голове – носок обладает такой же ценностью, какой для другого человека обладают самые близкие люди.

Можем ли мы сказать, что он неправ? В мире без Бога – нет.

Чтобы сказать «люди ценнее носков», мы должны обратиться к какой-то истинной, объективной системе ценностей, которую в мире, созданном Богом, определяет Бог. Именно Бог говорит, что люди обладают уникальными достоинством и ценностью, потому что они созданы по Его образу, искуплены кровью Христовой и призваны к вечной жизни. В мире без Бога суждение фетишиста о высочайшей ценности носка равноценно вашему суждению о высшей ценности человека – они одинаково не соответствуют никакой объективной, за пределами ваших голов находящейся реальности.

Это всё равно как если бы мы спорили о форме ушей у эльфов: одни считали бы, что уши у эльфов острые, другие – что такие же, как у людей. Кто из них прав? Это бессмысленный вопрос. В реальности эльфов не существует, а уши вымышленных персонажей могут быть какими угодно.

Если мы признаем, что люди обладают ценностью и достоинством сами по себе, независимо от наших желаний и предпочтений, что у нас есть обязательство это достоинство за ними признавать – мы уже неизбежно выходим за рамки атеизма.

Христианство учит тому, что человек – падший грешник, единственная надежда для которого – на милость Божию. Разве это не отрицание человеческого достоинства?

Напротив, это единственный способ его утвердить. Если по замыслу Божию человек – это прекрасное, исполненное славы и величия, любви и радости существо, то его нынешнее состояние является глубоко ненормальным, падшим, испорченным. Если мы признаем его нормальным – значит, мы ставим человека очень низко. Если он не падал, значит, такова его подлинная, изначальная природа.

Вот какой точки зрения придерживаются, например, атеистические интеллектуалы, подписавшие «Декларацию в защиту клонирования»: «Некоторые религии учат, что человеческие существа фундаментально отличны от других млекопитающих, что божество наделило людей бессмертными душами, придав им ценность, не сравнимую с ценностью других живых существ. Утверждается, что природа человека уникальна и священна. Научные достижения, которые могут изменить эту «природу», встречают гневный протест.

Как бы ни были глубоки догматические корни таких идей, мы спрашиваем, должны ли они учитываться при решении вопроса о том, будет ли людям позволено пользоваться преимуществами новой биотехнологии. Насколько может судить наука, вид Homo sapiens принадлежит к царству животных. Способности человека, как представляется, только степенью, а не качеством отличаются от способностей высших животных. Всё богатство мыслей, чувств, упований и надежд человека возникает, по всей видимости, из электрохимических процессов в его мозге, а не из нематериальной души, деятельности которой не может обнаружить ни один прибор».

Но если так, то совершенно естественны любые акты отрицания и попрания человеческого достоинства, любые акты жестокости, эксплуатации и геноцида. Внутривидовая агрессия – ключевая часть эволюционного процесса. Такое поведение совершенно согласуется с идеей, что человек на самом деле – животное: а чего бы вы хотели от животных? Требования уважать достоинство людей, особенно слабых и неспособных за себя постоять, в такой картине мира не более основательны, чем требования уважать достоинство низкоранговых особей в стае обезьян.

Если же мы признаем, что в человеке есть что-то качественно, несравненно большее, чем у животного, то не сможем оценить его нынешнее состояние и поведение иначе как результатом глубокой испорченности.

Христианство говорит о падении человека именно потому, что усваивает ему высочайшее достоинство, которому нынешнее положение человека не соответствует.

Если вы с самого начала не больше, чем обезьяна-переросток, вам нет нужды сокрушаться о своем падении. Но если вы созданы по образу Божию – тогда ваше падение очевидно.

Источник: Сергей Худиев С.Л. Почему мы уверены. Разумных причин для веры в Бога гораздо больше, чем вы думали — М.: АНО развития духовно-нравственных начал общества «Символик», 2019. — ххх с. — («Свет истинный»).